Глубокое, ошеломляющее отчаяние снова вцепилось в меня, безгласное и неизмеримое. Я едва не отвернулся от него, обещая себе никогда не смотреть на него снова, где и когда бы он ни появился.

— Он всерьез борется за тебя, — произнес Малхия. — Он нашептывал тебе в ухо все эти годы и теперь заговорил вслух. Он думает, что может вырвать тебя из моих рук. Думает, ты поверишь в его ложь, даже когда я здесь.

— Кто он? — спросил я.

— Ты знаешь, кто он. Он говорил с тобой с давних времен. А ты слушал его все с большим вниманием. Не слушай больше. Идем со мной.

— Ты утверждаешь, что за мою душу идет борьба?

— Да, именно это я утверждаю.

Я чувствовал, что меня снова колотит. Я не был испуган — значит, боялось мое тело. Я был спокоен, но у меня дрожали коленки. Разум больше не поддавался страху, однако тело страдало от потрясения и не могло должным образом ему противостоять.

Моя машина стояла здесь же — маленький «бентли» с откидным верхом, который я много лет не удосуживался поменять.

Я открыл дверцу и забрался внутрь. Закрыл глаза. Когда я их открыл, он был уже рядом со мной, как я и ожидал. Я дал задний ход и выехал из гаража.

Никогда раньше я не ездил по городу с такой скоростью. Казалось, поток машин стремительно несет меня вдоль реки.

Прошло несколько минут, и мы свернули на Беверли-Хиллз, а затем оказались на моей улице, обсаженной по обеим сторонам великолепными жакарандовыми деревьями в цвету. Почти не было видно зеленых листьев, ветки сплошь покрывали голубые цветы, лепестки ковром усеивали тротуары и проезжую часть.

Я не смотрел на него. Я не думал о нем. Я думал о своей жизни, боролся с подступающим отчаянием, как борются с тошнотой, и задавал себе вопросы. А если это правда — если он тот, кем провозгласил себя? Неужели я, совершивший ужасные преступления, в самом деле могу получить прощение?