- Я слушаю, слушаю, - подбодрил я Хартлента.

- Вы и сами всё знаете не хуже моего, - проворчал он. - И насчёт меня знаете, и насчёт Дормона. Этот неблагодарный эгоист зажил со своей прачкой, они наплодили кучу детей, а чтоб им всем не умереть с голоду, Густав вынужден был давать уроки музыки. У его прачки не было ни денег, ни связей, поэтому его гениальные пьесы никто не стал бы слушать, даже при условии...

Тут в красноватых глазках маэстро промелькнуло то ли замешательство, то ли испуг... И я кое о чём догадался! Ну да, конечно, замечательные музыкальные этюды. Ах он!..

- Вы ведь навещали друга детства, не так ли?

Я скорее констатировал это как факт, а не спрашивал. Маэстро молчал, вперившись в запятнанную ряской гладь пруда.

- Навещали, - теперь я был абсолютно уверен в этом. - И всякий раз уносили с собой его новое творение.

- А что по-вашему я должен был сделать?! - в сердцах воскликнул Хартлент.

- Стоило вам захотеть, и господину Дормону устроили бы прослушивание, возразил я. - Вы не захотели. Конкуренции опасались, да, маэстро?

Бывший скрипач напряжённо вытянулся, словно получив пощёчину, заорал:

- Да ни черта я не боялся, понимаете вы это, молодой осёл?! - но тут же смутился, сник и пробормотал: - Простите... Не знаю даже, как это с языка сорвалось.

- Точно так же, как предложенный другу детства обмен.

- Но я был бессилен ему помочь, действительно бессилен, - Хартлент вновь принялся оправдываться. - Поймите, это действительно так. Теперь люди стали куда терпимее, не то что в наше время, теперь может быть у Густава и был бы шанс. Но не тогда! Кем был Густав Дормон? Учителем музыки, вопреки родительской воле женившимся на какой-то прачке. А разве может такой субъект сочинить что-либо ценное? Об этом смешно даже думать! Так что я был для него благодетелем. Во-первых, я ему неплохо платил, и он мог содержать семью. А во-вторых, давал дорогу его сочинениям.

- Под своим именем, - вставил я.