Долго ли, коротко ли, добрался я до дому на утренней заре и, донельзя усталый, завалился вздремнуть, покуда солнца не взошли, не накалили крышу и не превратили мою каморку в духовую печь.

Впрочем, вскоре меня разбудили самым варварским и наглым образом. Причем не полиция и не бандиты, их я еще худо-бедно мог бы понять, а пресловутая сушеная стерва из жилкомендатуры, которая нажала кнопку дверного звонка и садистски не отпускала до тех пор, пока я, встрепанный, в наспех накинутом драном халате, не отворил ей дверь.

— Долгонько спите, — вместо приветствия заметила она с гаденькой улыбочкой.

— Как умею, — огрызнулся я.

— Гуляете где-то. Вчера вас ни утром, ни вечером дома не было, — элегически продолжала она.

— Это никого не касается.

Стерва прямо-таки сияла от удовольствия, наверняка припасла для меня новую гадость.

— Гуляете, значит. А за жилье не плочено.

— Вот получу пенсию и рассчитаюсь, — я хотел было захлопнуть дверь, но сволочная сушеная баба многозначительно воздела палец в знак того, что разговор далеко не окончен.

— Эти песенки мы уже слышали. И перед прошлой пенсией, и перед позапрошлой. Долгу-то на вас уже сто восемьдесят с полтиной набежало.

Я промолчал. Выплатить долг мне и впрямь будет непросто.

— Ну вот что, дорогуша…

— Я вам не дорогуша, а боевой офицер, — оборвал я ее.

— Может, и так, только для нас вы злостный неплательщик. Подписывайте-ка бумагу, — она вытащила из папки листок и ткнула мне в руки вместе с грошовой авторучкой, обгрызанной и замусоленной так, словно стерва на ней вымещала всю свою женскую ущербность.