— Это еще что такое?

— А вы читайте. Там написано.

Бумага была напечатана от моего имени на хромой канцелярской машинке, дескать, обязуюсь погасить задолженность до конца сего месяца, в противном случае буду выселен с занимаемой жилплощади без предупреждения, о чем извещен официально. В общем, дожил защитник отечества до светлого праздничка.

— И число поставьте, — присовокупила стерва.

— Сегодня седьмое? — машинально спросил я, расчеркиваясь внизу бумажонки.

— Восьмое, дорогуша. Хорошо же вы гуляете, дням счет потеряли.

Не может быть. Что угодно, только вот сбиться со счета, сколько осталось до пенсии, я никак не мог. Вчера, шестого, я ходил к Лигуну…

— А вы ничего не путаете?

— Я ничего не путаю, — презрительно фыркнула она. — Это вы, видать, напозволялись до беспамятства. Соседи говорят, как ушли позавчера спозаранку, так дома и не появлялись. До свидания… гос-по-дин боевой офицер.

Ядовито подковырнув меня последней фразой, она забрала бумаженцию и ручку, сделала налево кругом марш, застучала башмаками по лестнице, умудряясь всей спиной выражать презрение к беспутному гуляке, злостному неплательщику, гадкому несносному мужчине. А я запер дверь и уселся на тахту, над которой висел табель-календарь с исправно вычеркиваемыми датами. Седьмое… Восьмое… Лигуна убили шестого. Сегодня восьмое. Выходит, я пробыл у него на квартире в отключке не пять часов, а сутки с лишним. Ну и лекарство.

Понадобилось несколько мгновений, чтобы взвесить и осмыслить мое положение.

Давая дозу в долг, Лигун демонстративно записал на бумажке, что с меня причитаются две монеты. Искать этот клочок там, в квартире, было безнадежным делом. Впрочем, полиция наверняка его доищется. И если я там значусь не по имени, а по фамилии, не миновать мне серьезных неприятных разговоров: где я ошивался ночью с седьмого на восьмое и потом весь день, почему не ночевал дома, согласно показаниям соседей.