Али-Бабе было несколько затруднительно сосредоточиться на дальнейшей беседе из-за отчаянных воплей разбойника, которому главарь явил свое милосердие.

— Но мы невежливы, — заметил атаман, поворачиваясь к дровосеку.

Бандит улыбался, но у Али-Бабы сложилось впечатление, что события поворачиваются не самым лучшим для него образом.

— Мы не поприветствовали нового члена нашей ужасной шайки, — с намеком объявил вожак.

И тогда все остальные разбойники, даже тот, который только что лишился некоторых частей своего тела, выхватили сабли и подняли их над головами, оглушительно вопя.

— Теперь ты один из нас! — кричал один из тридцати девяти.

— Обратного пути нет! — добавлял второй.

— Ты узнаешь воровскую жизнь! — радовался третий.

— Которой суждено окончиться на виселице! — сообщал четвертый.

— Богатство будет течь у тебя между пальцев! — обещал пятый.

— Пока тебе не отрубят руки! — прыскал от смеха шестой.

— Золотой песок станет струиться в твоих венах! — подбадривал седьмой.

— Если ты будешь еще жив, чтобы тратить его! — напоминал восьмой.

И вот эти ободряющие слова продолжали градом сыпаться на Али-Бабу, если, конечно, они были ободряющими, поскольку половину их составляли, похоже, щедрейшие посулы, половину — ужаснейшие из угроз.

— Теперь живо! — прервал их наконец атаман. — Выдайте нашему новому члену одеяние, темное, как мрак в глубочайшей из пещер, и саблю, беспощадную, как детский гнев!

— Номер Один любит выражаться вот этак, — прошептал на ухо Али-Бабе вор, принесший одежду, когда лесоруб поднялся наконец с коленей.