И вот она намазала донышко мерки с наружной стороны нутряным жиром, в надежде, что куда бы мерку ни ставили, будь то зерно, горох или — хоть это и было просто невероятно — медные монеты, к этому жиру прилипнет образец того, что насыпали внутрь.

Потом коварная жена Касима отдала мерку ничего не подозревающей супруге Али-Бабы. И когда мерка с первым светом следующего утра была ей возвращена (ибо жена Али-Бабы всегда очень ответственно относилась к подобным вещам — на случай, если ей вдруг вздумается одолжить это снова), жена Касима немедленно направилась вглубь своего богатого двора, туда, где ее не было видно от общей изгороди. Удостоверившись, что соседи не смогут проследить за ней, она перевернула мерку кверху дном и обнаружила, к своему изумлению, не зернышко, не горошину, даже не медный грош, но монету из чистого золота.

Тогда она, пояснил далее Касим, немедленно сообщила эту новость своему мужу, как повелевает поступать долг всякой жене. И Касим был ужасно огорчен, поскольку он никогда не думал, что его брат станет таить такой секрет от своей родни, особенно учитывая, что Касим намного лучше него умеет распоряжаться деньгами.

В процессе этого повествования дровосек обнаружил, что ему все труднее заставлять себя сосредоточиться всецело на подробностях, какими бы огорчительными они ни были. Ибо внимание его притягивала к себе еще и жена Касима. Конечно, она любезничала со своим мужем. Но, пощипывая губами его ухо, она, казалось, не сводила глаз с Али-Бабы.

— Конечно, — продолжал Касим, — мы решили, что тут, должно быть, какое-то недоразумение, раз с такой новостью он не пришел немедленно к нам.

— Мы знаем, что у дорогого Али-Бабы не может быть секретов от родственников, — добавила жена Касима, каким-то образом ухитряясь одновременно говорить и надувать губки.