На концертах люди все охотнее и глубже погружались в мир собственных чувств, открывали его заново, поражались ему, а заодно и самим себе: вот мы, оказывается, какие!

Музыка раскрепощала чувства, придавала им выпуклость, остроту, вызывала непривычное беспокойство, как бы нашептывала в душу: «А правильно ли мы живем?» — Ваша игра попирает законы реальной действительности, — сказал как-то один из слушателей. — Она похожа на гипноз. Уже одно то, что она не синтезирована, а возникает под вашими пальцами, словно исходит от них, производит завораживающее впечатление. Но дело даже не в этом. Вы посягаете на личность человека, его характер и психику, навязываете свое мировосприятие через посредство музыки.

Джонамо была еще во власти музыкальных образов. Все виделось точно сквозь дымку. Серебряную шевелюру говорившего с ней человека окружало нечто вроде ореола. На миг возникли неясные ассоциации — с кем? Проглянуло и вновь исчезло что-то знакомое.

— Вы преувеличиваете, — тряхнула головой Джонамо. — Я лишь помогаю людям понять себя. Стараюсь открыть им, на что они способны. Средствами искусства отстаиваю добро.

— Разве у нас… сохранилось зло? — недоуменно спросил собеседник.

— Отсутствие зла еще не есть добро.

— Так ли?

— Если число не отрицательное, то это вовсе не значит, что оно положительное. Возможен и нуль.

— Да… В логике вам не откажешь. Но логика не может оправдать вашу музыку!

— По-вашему, она нуждается в оправдании?

— Я пытаюсь это сделать и не могу.

— Мне жаль вас, — сказала пианистка.

Не одно лишь искусство с такой силой воздействовало на слушателей, но и обаяние Джонамо. Говоря о гипнозе, седовласый был недалек от истины.

Биополе пианистки возбуждало ответные всплески полей. Стихийно возникала автоколебательная система, в которой, подобно электрическим колебаниям, генерировались эмоции, причем их амплитуда тысячекратно превышала эмоциональный потенциал не только каждого слушателя в отдельности, но и самой Джонамо.