— А ты, старина, хотел бы, чтобы она сейчас принесла тебе чего-нибудь вкусненького, скажем, яблок?

— Идиот! — Мурашевич зевнул, — какие яблоки в мае!

— Ну, груш, — чувствуя, что несет околесицу, Андрей, тем не менее, не мог уняться. Вдруг он от неожиданности икнул. Володя открыл глаза и обомлел. К ним направлялся предмет их беседы. Пунцовая, как целый куст роз, Евдокия приблизилась к ним, поклонилась и грудным голосом мягко проговорила:

— Батюшка мой вам кланяется и просит откушать с нами, — девушка поклонилась еще раз и убежала. Володя искоса глянул на приятеля:

— Слышь, Андрюха, ляпни что-нибудь про уста сахарные.

— Расслабься, — посоветовал товарищу Андрей.

— Заткнись! — буркнул Мурашевич, поднимаясь на ноги, — пошли на трапезу, неудобно как-то отказываться.

— Неудобно, когда мама младше тебя, — ответил Андрей, — а если опять узкоглазые наскочат?

— Они узкоглазые, а мы — широкоплечие. Я один сотню завалю, на спор! — расходился Мурашевич, летая на крыльях любви.

— Ладно, остынь. Пойдем в хату, только много не пей — мы как-никак советские воины.

А тем временем в городке было неспокойно. В кабинет Норвегова влетел запыхавшийся прапорщик Климов и сказал, что на плацу собрались бабы и грозят устроить бучу, если к ним тотчас не спустится командир, и не объяснит, за каким хреном нету выхода на город по телефонной связи, молчит радио, а телевизоры показывают голый растр. За каким дьяволом их не выпускают за пределы городка, и отчего лак для ногтей сохнет в два раза дольше обычного.