Словом, все было, как в кино про ведьм, которых средневековая инквизиция сжигала на кострах, с той разницей, что Ерофея должны были не сжечь, а отрубить голову, что, как говорится - хрен редьки не слаще. Потому чувствовал себя Горюнов прескверно, ему всё казалось, что происходящее с ним - дурной сон, и скоро проснётся он в своей комнате, в своей постели… Он даже затряс головой, стараясь проснуться, но голова так отчаянно заболела, что Ерофей понял: не сон это, а жестокая действительность. «Гермес, где ты, дружище!» - возвал он мысленно, однако шалопутный приятель не откликался. Что-то надо было сделать, чтобы он появился, но что? Ерофей мучительно искал ответ и… вспомнил! Гермес всегда откликался на свист! Но как это сделать, если руки связаны, а во рту - кляп?

Голова Ерофея трещала и буквально раскалывалась от удара по ней чем-то тяжелым. Хотелось есть, но ещё больше - пить. Язык от жажды, казалось, так распух, что и нужды в кляпе не было. Так прошла ночь.

Утром за Ерофеем явились два дюжих молодца и поволокли его на площадь, где, видимо, был базар, но сейчас у глухой стены какого-то дома был сооружён эшафот, и по нему прогуливался неспешно здоровенный детина в красной рубахе и чёрном остроконечном балахоне на голове. У самой стены на резном кресле восседал ещё один человек - вчерашний судья. Вокруг эшафота толпились люди, маясь от безделья: из-за казни временно запретили торговлю, и горожанам ничего не оставалось, как глазеть на страшное действо.

«Мамочка моя! - внутренне взвыл Ерофей. - Вот и погибель моя пришла, а этот шалапут Герка где-то шляется, с девчонками, небось, лясы точит».

Судья в кресле важно провозгласил:

- За шпионские деяния сей человек приговаривается к смертной казни посредством отрубания головы, - он значительно произнёс последние слова, словно делал Ерофею одолжение, дескать, радуйся, что легко умрёшь.