А девица продолжала:

— Мне сегодня ночью Золотой Государь приснился. Говорит: брось все и иди с Даттамом в Иниссу, в деревню к бабке. Суп — супом, а без подорожной и один ты у третьей заставы сгинешь.

Даттам доел суп, посмотрел на нее и подумал:

«Верно, Харсома — большое дерево, что ты не хочешь стоять под ним во время грозы.»

До Иниссы дошли через месяц. Была весна: ночи усыпаны звездами, земля — цветами. Ручьи шелестят, деревья в зеленом пуху, плещутся в небе реки. Крестьяне пляшут у костров, ставят алтари государю и селу, и восходит колос, как храм, отстроенный с каждой весной.

У Даттама сердце обросло кожурой, он научился обманывать людей — особенно крестьян. Про крестьян он думал так: царство мертвых, еда для чиновников. За сколько времени постигнешь книгу — это зависит от тебя, а за сколько дней созреет зерно — от тебя не зависит. Механизм можно улучшить, а строение зерна неизменно, как планировка управ. Вот крестьянин и привыкает быть как зерно, разве что портится от голода и порой пишет доносы небесным чиновникам, именуя их молитвами.

Даттам пожил в Иниссе неделю, семья девицы к нему пригляделась:

— Ну что ж, работящий, дюжий. Кто возьмет в жены «сорванную веточку», как не тот, у кого и пест сломался, и ступка исчезла…

На восьмой день девица с Даттамом работали в саду, обирали с персика лишние цветки, чтоб плоды были крупнее: он на земле, а она — на дереве. Девица говорит:

— В третьем правом доме сын умер, — если хочешь, они тебя сыном запишут.

Даттам усмехнулся и сказал:

— Чиновником я быть не могу , а крестьянином — не хочу.

— Если это из-за меня, — говорит девица, — так у меня сестренка есть, непорченная.

— Нет, — говорит Даттам, — это из-за меня.

— Ну что ж, — говорит девица, а сама плачет, — отшельники тоже мудрые люди.

— В отшельники, — говорит Даттам, — уходят те, кто танцевать не умеет, а говорит — пол кривой.