Всякий раз Соере считал необходимым сетовать, что магическое средство влияет на женщин как-то не так. То чересчур медленно, то не на ту, а временами вместо взаимности обеспечивает лишь учащенное мочеиспускание.

Зигфрид очень любил слушать гостей. Прислуживать за столом ему было в радость.

От них королевич узнал о великом и ужасном мире за горами не меньше, чем из ученых наставлений Альбриха.

Низложенные цари, приползавшие к Альбриху за новой пиар-программой в сопровождении своих преданных сивобородых жрецов, не хуже Экклезиаста растолковывали Зигфриду скоропортящуюся природу глории мунди.

Рассорившиеся с музами поэты, которые изредка приходили к чудесному Нифльзее, чтобы зачерпнуть флягой вдохновения (ведь и впрямь там, в глубине озера, бил животворный ключ), научили Зигфрида ценить свои скромные дары.

Саламандры, гномы и сильфы, с их мелочной гордыней и копеечными страстишками крепостных в царстве Природы, утвердили Зигфрида в мысли, что быть человеком – почетно и сладостно.

А когда в доме на острове кто-то из страждущих умирал, Зигфрид опрометью бежал в свою каморку за очередным уроком. Он доставал стеклянный ларец, где с некоторых пор покоился золотой снежок с Кошачьей Головы, и, под грузное туканье сердца, высматривал, не тает ли.

Любопытное дело: кто бы ни умирал, Зигфрид не испытывал жалости. Альбрих говорил: после купания в крови дракона душа Зигфрида ороговела.

Слушая гостей, королевич и сам запомнил множество историй – поучительных, душераздирающих, смешных. Но его «короночкой» оставалась история о Фафнире и Конане. Ведь была она одновременно и поучительной, и душераздирающей, и смешной. Зигфрид рассказывал ее всем подряд месяца три, пока не надоело.