Зигфрид мучительно обдумывал услышанное.

Он часто ссорился с Альбрихом (то есть бывал с ним непочтителен). Он нередко дулся на Альбриха и в сердцах честил его «кочерыжкой». Однако он был уверен, что Альбрих ему как минимум симпатизирует, раз уделяет ему так много времени, кормит его, охраняет… Наконец Зигфриду показалось, что он нащупал ответ.

– Послушай, Альбрих, Фафнир говорил мне, что когда я стану Ловцом Стихий, то со временем превзойду свою человеческую природу. Это значит, со мной тоже когда-нибудь будет так? И я тоже не буду нуждаться ни в чьей любви? – тихим голосом спросил Зигфрид, его голубые глаза невольно увлажнились.

– Если, – запальчиво пискнула щука, но, поймав сердитый взгляд хозяина, застыла, словно неживая.

– Что – «если»? – гневливо передразнил тварь Зигфрид.

– Ты забыл добавить слово «если», – пояснил Альбрих. – Если ты сделаешься Ловцом Стихий, если превзойдешь свою природу, ты станешь подобен мне.

Альбрих говорил еще долго. О том, что не нуждаться в любви и быть черствым, бессердечным злодеем – не одно и то же. О том, что любовь – это клей, который стягивает части мира вместе. Что деятельно нуждаются в дополнительных порциях этого клея только люди неполноценные, которые плохо склеены сами. («Всякие педофилы, некрофилы и вампиры», – уточнила щука.) Что нормальным людям, если они не собираются размножаться, хватает той любви, которая растворена в воде и воздухе.

Тогда Зигфрид впервые позволил себе усомниться в правильности выбора, сделанного на Гнитайхеде, у пещеры.

Прошло еще два года.

Зигфрид покончил с ботаническими и зоологическими премудростями и находился на дальних подступах к королевству сновидений. В его активах теперь числились наречия некоторых животных. Из языка птиц он по-прежнему знал немногое, например что февральское синичкино «ци-ци-би!» означает «ну и фигня!».