Эта готическая фантасмагория была непривычна паломникам, большая часть торопилась отвернуться, и спешила к более привычным Святому Андреасу, Святой Урсуле или Святому Георгию. Меньшая стояла в столбняке, потом люди тихо расходились, оглядываясь через плечо. Казалось, что их линии жизни преломляются о Собор и едва заметно меняют направление.

Итак, осенним днем 1324 года перед Собором стояла немолодая женщина. Одета она была по-городскому, но просто и небогато. Лишь три кольца на левой руке - обручальное, венчальное и вдовье были, видимо, из полновесного золота, но женщина их не сняла, словно бросала вызов всем грабителям на всех дорогах.

Она улыбнулась собору, как улыбаются, найдя на чердаке свои детские игрушки, и не заходя больше в гости ни к одному из многочисленных кельнских святых, пошла искать комнату на ночь. Час спустя она уже обосновалась в гостинице (У мавра(. Курчавая, красногубая и белоглазая головка на вывеске также напомнила ей что-то из давних лет.

Наступил вечер. Кроны деревьев еще купались в солнечных лучах, но на дома и мостовую легла уже золотисто-серая патина сумерек. Женщина, стоявшая у окна гостиницы, вдруг насторожилась, повела головой, словно гончая собака, поспешно спустилась по черной лестнице, вышла за ворота , повернула за угол и побежала, чуть приподняв юбку, ставя носки башмаков легко и точно, как молодая. Звук, встревоживший ее был едва слышен, почти призрачен, но она слишком давно ждала этой встречи, чтоб упустить ее из-за дурацкого неверия или не менее дурацкого здравого смысла.

У следующего поворота она прижалась к стене дома и осторожно выглянула за угол. На каменной чаше фонтана, доставшейся городу, наверно, еще от римлян сидел самого подозрительного вида старик в грязной шляпе-поганке и наигрывал на короткой черной дудке.