Выходило следующее. Дорофеев, наркоман со стажем, вовлек в это дело одного своего сослуживца, придурка, пожелавшего попробовать острых ощущений. Скинувшись, они приобрели у азербайджанца Джалилова из хозвзвода порцию маковой соломки, заранее соорудив из двух лезвий, спичек и обрывка электропровода кипятильник, Дорофеев умело сварганил гадское варево — и оба потом ширялись и балдели. Какой от такой дряни может быть балдёж — сказать трудно, да и не в этом дело. Главное, — озираясь, торопливо и горячо втолковывал повар, — главное, что удалось нащупать хвост. — Наговорил он, теперь пронаблюдаю за Джалиловым и отслежу его связи. И мы их накроем, товарищ капитан, можете не сомневаться, — обещал он.

Разговор был нервный и комканый, в любую секунду мог кто-нибудь войти; за тонкой стенкой возились, гремели посудой и кричали ребята из наряда по кухне, да и вообще, долгая беседа вполголоса особиста с поваром была явлением странным, поэтому следовало не задерживаться… Тут в кухню ввалился в чумовом азарте работы боец с ведром, на две трети наполненном пшённой крупой, и повар не по делу напустился на него, размахивая руками. Дневальный оторопел, разинул рот и растерянно переводил глаза с сержанта на офицера, чуть выставив вперёд руку с ведром в качестве аргумента. Ситуация была нелепой, какой-то бестолковой, задерживаться дальше становилось невозможно, а Зимину все никак не шел на ум способ организации следующей встречи, от этого он впал в раздражение и, так ничего и не придумав, вышел из столовой, недовольно зашагав к себе. В кабинете он сначала прошёлся бархоткой по сапогам, восстанавливая припорошенный пылью блеск, внимательно причесался перед зеркалом, а затем уже уселся за стол и стал думать.

Суетливое рвение Белова не понравилось ему. Какое-то в этом было непонятное излишество, повар словно бы нервничал, словно боялся чего-то… Чего? Или кого? Что-то тут было неладно.