Но на него никто уже не обращал внимания. Мефодий Угуев достал из широченных штанин фирмы имени Левы Страуса килограмма полтора крупного, почти без глазков картофеля и, зарыв в костер поглубже, вновь стал смотреть на звезды. Баттерфляй задумчиво оглядывалась на свое прошлое, где детство и непорочная юность светились подобно звездам на которые взирал Мефодий, и были столь же далеки и недостижимы.

Аполлинарий тоже глянул: сначала себе в душу, потом на небо - увидел вынырнувший из-за сизых туч бешеный желтый глаз луны и тихо с чувством завыл.

Порыв ветра взметнул искры угасающего костра, высветив пустынную улицу, где по грязной мостовой грустно кружили бледными призраками использованные одноразовые стаканчики, таинственно шелестя измятыми боками...

Баттерфляй, зябко кутаясь в заботливо наброшенное на ее многострадальные плечи благородным Мефодием небольшое клетчатое одеяло (а быть может огромный шерстяной носовой платок) отвернулась от прошлого, оказавшись, естественно, к нему гибкой изящной спиной, а к будущему, следовательно, не менее адекватным лицом, которое тут же стало печальным и невольно тоже обратилось к небесам. Мелодичный, чуть хрипловатый вой мадам Баттерфляй вплелся вторым голосом в первый, жалобный с подвизгиванием, издаваемый Аполлинарием. Мефодий извлек из заднего кармана большую пластиковую расческу, подарок по линии гуманитарной помощи от слаборазвитых народов севера, братьям из средней полосы материального достатка, и стал негромко аккомпанировать, ненавязчиво отбивая ритм левой задней ногой.

Раз-два-три! Раз-два-три...

А В ЭТО ВРЕМЯ в пампасах висела гнетущая тишина, хотя над пампасами светили почти те же самые звезды, но тем ни менее там в пампасах было тихо как в гробу!

Здесь же чарующие звуки извлекаемые из расчески и Аполлинария, а так же мадам Баттерфляй неслись по пустынной улице, залетали в безлюдные переулки и кружились на безмятежно дремлющих проплешинах площадей...

Зябнет зяблик в зыбком звуке,