Тьма по темечку стучит,

А поэт потеет в муке,

Страстно стонет и мычит!

- негромко и грустно прокомментировал общую картину небольшой толстый мужчина, обильно поросший густым неухоженным диким волосом, стараясь по возможности не нарушать очарования порожденного слаженностью душевных порывов, случайно зародившейся в ночи триады.

Аполлинарий Грызюк робко замер, оборвав крик души на самой высокой ноте и гулко ткнулся головой в дипломат уютно пристроенный на коленях. Мадам Баттерфляй тоже умолкла, лишь смахнула украдкой предательски набежавшую слезу.

А Мефодий доиграл таки песнь до конца и лишь потом обернул просветлевший лик к вновь прибывшему:

- Чего вылупился, семистопный?

- Я - местный гений, - скромно сказал толстяк, потупив взор, тем более, что так, в "сектор обстрела" попадали обнаженные колени мадам Баттерфляй, - на сексуально - поэтическом фронте. Я тоже пою... про себя. А стихи из меня так и прут! Вот например...

Семистопный вскинул руку и, не отрывая взгляда от колен мадам Баттерфляй, продекламировал:

Как Олоферн склоняю выю,

Ища покой в твоих коленях.

А ты в ответ: "Помой мол шею"...

С тех пор я ем одни пельмени!

- А колбасу не едите? - глухо, но с надеждой спросил Аполлинарий, не отрывая отяжелевшей головы от дипломата.

- Нет! Это противоречит моим эстетическим нормам.

- И это хорошо, - вздохнул Аполлинарий, - и это - правильно!

- Про колени - это вы здорово, - тревожно сказала мадам Баттерфляй, а вот про душу у вас что нибудь есть?

- Сколько душе угодно! - самоуверенно заявил Семистопный. - Вот хотя бы это...

Когда душа дышать устала,

А впереди лишь дождь и тьма

- Та залезай под одеяло

И согреши в объятиях сна!

- Ведь все равно тебе хана! - подытожил, всхлипывая Аполлинарий Грызюк, все еще не отрывая головы от дипломата.