Примерно через год после ее кончины Джош осознал, что не может больше вызвать в памяти голос Эллы. Он забыл звук ее доверительных признаний, ее веселой болтовни, и это ужаснуло его. Как-то днем, убедившись, что родителей нет в куполе, он с трепетом и любопытством вошёл в закрытый садик.

Вот и сейчас Беннетт отворил заржавевшую железную калитку в мемориальный сад. Сорняки, красный жасмин и здоровенные бугенвиллеи буйной порослью толпились среди вымощенного дворика, как непрошеные гости на вечеринке. Он быстро прошел через сад, ощущая внезапную сухость в горле. Беннетт смахнул листья со скамьи из деревозаменителя и сел. Тоненький голосок спросил его: — Привет, Джош! Как дела в космосе?

Перед Беннеттом на корточках сидела темноволосая девочка в голубом платье, обняв загорелыми ручками загорелые коленки. Ее голубые глаза, такие обманчиво живые, смотрели на него с восторгом.

Он почти в каждый отпуск приезжал в мемориальный сад, и каждый раз при виде Эллы у него перехватывало дух, как после удара в солнечное сплетение.

— Нормально. Работа есть работа, сама понимаешь. — А что-нибудь интересное было?

Она встала, подошла к дереву, обхватила руками нижний сук и стала раскачиваться взад-вперед. Элла была примерно в метре от него, такая же на вид материальная, как скамейка, на которой он сидел. Он смотрел на загорелые напряженные мускулы ее рук, озорное хорошенькое личико и длинные темные волосы. Ему так хотелось протянуть руки, схватить ее и прижать к себе, что на глазах у него выступили слезы.

— Вчера я попал в переплет, Элла, — откликнулся он.

Он рассказал ей об аварии, наслаждаясь ее реакцией, видом ее широко распахнутых глаз, разинутого в изумлении рта и звуком девчоночьих восклицаний.