Пока они болтали, боль утихла. Ему было хорошо в обществе этой эрзац-сестры, этого призрака, с которым он общался долгие годы. Пускай она всего лишь фантастически сложная, Имитирующая личность голограмма, дух, вызванный к жизни логическими компьютерными схемами, пускай она не более реальна и способна чувствовать, чем изображения на экране у него в куполе, но эта иллюзия удовлетворяла какую-то его глубокую внутреннюю потребность. Она быстро утолила его боль; она пробудила в нем воспоминания.

— Элла! Ты помнишь, я в прошлый раз говорил тебе, что папа болен?

Она кивнула, внезапно посерьезнев:

— Как он?

Беннетт пожал плечами:

— Не знаю. В общем, плохо. Он просто очень старый… Ему уже больше сотни.

«На девяносто лет больше, чем было тебе, когда ты умерла, Элла. Нет в мире справедливости».

— Он снова тебя отчитал?

Беннетт улыбнулся. Чисто детский вопрос! Именно это он и любил в голограмме своей сестры. Элла спросила бы то же самое.

— Нет, Элла. Он по-прежнему также придирчив — то есть критичен. Он постоянно недоволен всем, что бы я ни сделал. Я хотел бы завоевать его уважение, — сказал он, ненавидя себя за это признание. — Он стал очень старым и немощным, но, в сущности, он такой же, каким был всегда.

— Почему ты заговорил о нем, Джош?

Порой программа слишком уж умна, подумал Беннетт. Задала бы Элла этот вопрос?

— Вчера мне позвонил его врач. Отец хочет воспользоваться своим правом на эвтаназию.

Элла нахмурилась. Теперь она сидела на земле, поджав по-турецки ноги и положив ладони на голые коленки.

— Эвта… Что?

— Это значит, что он хочет умереть. Он хочет принять лекарство, которое оборвет его жизнь. Я должен съездить к нему сегодня и поговорить об этом. — Он смотрел в ее большие немигающие глаза. — Ты не понимаешь, да?

Она поджала губы, потом кивнула: