По широким улицам сновали горожане, бежавшие трусцой или шедшие неторопливой походкой, трутни-уборщики, которым, похоже, почти нечего было убирать, и дети на самокатах. Жилища по обеим сторонам улицы утопали в зелени садов — эклектичное скопление самых современных куполов, островерхих коттеджей из поддельной древесины в форме буквы «А» и более простых строений из углеродного волокна. Буйная листва тысяч вечнозеленых растений затеняла город, а энергией его снабжали высокие мачты, пронзавшие зеленый шатер и подставлявшие похожие на лепестки энергетические панели жгучему солнцу пустыни.

Оазисный медицинский центр занимал обширную площадь в центре города и состоял из двух десятков полиуглеродных корпусов, соединенных прозрачными проходами либо крытыми галереями и окруженных затейливыми садами. Беннетт прошел по аллее в больницу, обратился в регистратуру; и его направили по длинным коридорам в кабинет доктора Сэмюэлса.

Не успел он постучать, как дверь автоматически отворилась. Он шагнул в кабинет.

— Мистер Беннетт! Я рад, что вы смогли приехать. Садитесь, пожалуйста.

Сэмюэлс, такой же раскованный при личном общении, как и сегодня утром, встал из-за стола и уселся на подоконник, глядя на холмистый зеленый ландшафт. Беннетт сел во вращающееся кресло и повернулся лицом к врачу.

— Я понимаю ваши чувства, мистер Беннетт…

— Мой отец болен вот уже год, — услышал Беннетт свой голос. — У меня было время смириться с неизбежным.

Сэмюэлс кивнул:…

— Я знаю, что это всегда трудное решение для любящих людей. Не знаю, как вы относитесь к эвтаназии в этическом смысле, но если вы хотите, чтобы я обрисовал вам законную сторону дела…

Беннетт покачал толовой.

— Я читал постановления, когда принимали этот закон, — сказал он.

И добавил после паузы:

— Я ничего не имею против эвтаназии. Если мой отец действительно этого хочет…