Въезжаем в М. Едем мимо стелы, на которой увековечены четверо Ножкиных. У ее подножия шелестит Вечный огонь.

Мы с Понимателем смотрим в глаза друг другу.

Просторное сельское кладбище, где у каждой фамилии свой ряд.

Снег. Только к разверстой могиле протоптана дорожка.

В голубое - ни облачка - небо упираются корабельные сосны.

- Папочка, не умирай! Не умирай, папочка, я буду хорошо вести себя! Папочка!..

- Уведите ребенка! - надрывно кричит кто-то.

И мы засыпаем могилу.

Прощай, Толя! Я не стесняюсь слез.

Обратно возвращаемся в "рафике". Пониматель сидит впереди, рядом с шофером. Вдруг кричит:

- Стой! Стой!

Выпрыгивает наружу и бежит, скользя по обочине. Останавливается, поднимает что-то. Я догадываюсь: венок.

Шурик говорит, ни к кому не обращаясь:

- У меня деньги на книжке, от отца алименты. Мать гордая была, ни копейки не истратила. Что, если я их Гале? Будет девчонке приданое, разве плохо?

- Не возьмет, - откликается Амиран. - Но если завтра ты, успокоившись, не перерешишь, попробуй уговорить.

- И уговорю. А своим детям успею еще заработать.

- Ты детей заимей сначала, - говорит Валерия.

- Дурное дело - не хитрое. Ира, перестань плакать. Толя бы не одобрил. Давай поженимся и детей разведем. Жизнь-то не окончилась.

Шурику, большому ребенку разношерстной редакционной семьи, все сходит с рук. Шурик - он и есть Шурик.

А Пониматель срывает с венка ленту, аккуратно скатывает ее и кладет в карман, а венок швыряет что есть силы. И катится венок, бренча, - я не слышу, но мне так кажется; почему-то я вдруг думаю, что он жестяной, - и катится венок, бренча, по каменистому склону.

На въезде в город догоняем машину редактора. Ее тащит на тросе мусоровоз. Редактор и Сын героя о чем-то мирно беседуют.

- Странно, что шеф не пересел в головную машину. Начальство все-таки... - комментирует Шурик.

- И такая мразь топчет землю!.. - думаю я о Сыне героя.