А урка, по умолчанию никаких дел с партизанами или с подпольем иметь не будет, тем более что подполья в этой дыре нет. Так что, с политической стороны — я совершенно чист. С уголовной же, буду его интересовать, когда он меня на горячем прихватит. Поэтому и отпустил гастролёра, даже документы не проверив, чтобы не вспугнуть раньше времени, всё равно мол — никуда не денется. От этих мыслей отвлёк вопрос Светланы:

— Ты видел как он на нас смотрел?

— Видел... тот ещё волчара. Чуть дырку не провертел. Пялился, как будто опер.

— А он и есть опер. Я только этого кабана, сразу не узнала — растолстел сильно. Но до войны он точно в милиции работал.

— Блин! Тебя он узнать не мог?

— Нет. Мы же не сталкивались раньше, да и я с той поры очень изменилась...

По-новому глянув на свою напарницу, спросил наугад:

— Школу, перед войной закончила?

— За год до начала...

Мда... выходит девчонке сейчас двадцать лет. А я ей не меньше двадцати пяти бы дал. Видно, тоже досталось хорошо... Только вот на местную, она не очень походит. Слишком чисто по-русски чешет. Спросил её и об этом. Напарница ответила, что в тридцать шестом их семья ушла из Измаила за кордон — в Одессу. А в сороковом опять вернулись. Понятненько... Значит вместе с нашей армией, когда у Румынии город назад отобрали, они и пришли обратно. Правда, дальше уточнять не стал, опасаясь показаться чересчур любопытным. Щелчком выкинув назад окурок, оглянувшись, увидел Пучкова с Галкой, которые шли следом, по другой стороне улицы. Леха, увидев мой взгляд, почесал бровь, давая понять, что от рынка за нами хвост не прилепился. Ну вот и славно.

— Далеко до адреса?

Света с тоской посмотрела вокруг и ответила:

— Нет. За поворотом будет разрушенный дом, а от него вниз по улице до конца.

Интересно, чего она так вздыхает? Хотя, в общем-то, понятно — в этом месте выросла, а теперь тут опять, фрицы с румынами хозяйничают.