– Добрый вечер, – лисой подъехал Максимов с дружелюбными ужимками.

– Спокойной ночи. Я хочу найти человека. Заруцкий – знаешь? – невежливо, без приветствия и как-то сразу нахраписто заговорил мужчина в черном. По заросшему лицу, снизу закрытому витками шарфа, а сверху – облегающей шапкой, нельзя было понять, что на уме и на душе у человека. Сильный, но хрипловатый голос намекал, что мужчина простужен… И верно, цвет лица у него был какой-то болезненный, землистый. Правда, держался он прямо, в теле чувствовалась недюжинная сила.

– А-а-а, наш скульптор! – возрадовался Максимов. – Он – знаменитый ваятель, сами увидите. Ему памятники заказывают на кладбище. Гена Воркута, кого летом застрелили, – знаете? Так надгробие ему Заруцкий делал! Богоматерь скорбящую, ангелов… Трогательно!

– Скульптор? – Мужчина в черном пальто склонил свою тяжелую и круглую башку к плечу, как бы удивляясь или что-то не поняв. – Он… сам делает фигуры?

Максимов смекнул, что это случай сосватать Иннокеньтичу клиента – если у Иннокеньтича снова деньга заведется, угощенья можно стребовать – ой сколько! Оживившись, дед замахал руками:

– Он головы делает! И фигуры. Все лепит! Вон его гнездо, на самой верхотуре, – на два пролета выше, чем лифт ходит.

– Который вход к нему? – Мужчина в черном пальто повернулся к подъездам.

– Сюда идите. На девятый, а оттуда… – Максимов не успел договорить; мужчина, не поблагодарив, уже шел прямиком к двери.

– Руцкой, Руцкой, – прошибло-таки склерозную бабку-глухню, – он про Руцкого спрашивал. Так это – курский губернатор! Его с должности уволили… Тот, усатый енерал, что в Белом доме отстреливался. С портфелем, тайные бумаги ховал…

– Молчи, глуха, – меньше греха! – отмахнулся Максимов. – Что за народ пошел – ни “здравствуй”, ни “спасибо”… Ну, теперь магарыч с Иннокеньтича! Ему работа подвалила – не иначе монумент закажут в полный рост. Всем бандюкам по монументу – во как надо! Им целую аллею на погосте выделить – парк героев капитализьма…