И тут Кестрель поняла, что за тоска гложет ее. Вовсе не одиночество; пока жив брат, Кесс никогда не будет одинока. Нечто гораздо более страшное коснулось Кестрель – предчувствие потери. Однажды ей предстоит потерять брата, а она не представляет себе, как сможет жить без Бомена.

Мы уйдем вместе.

Слова эти, эхо из прошлого, означали для Кестрель, что, когда придет неотвратимый смертный час, они умрут вместе. Однако предчувствие твердило об обратном. Один из них покинет этот мир, а другому придется жить дальше.

Пусть я умру первой.

Кестрель тут же устыдилась собственных мыслей. Тому, кто умрет первым, несказанно повезет. Неужели она хочет, чтобы любимый брат страдал, оставшись в одиночестве? Она сильнее Бомена. Она выдержит все.

Кестрель хотелось заплакать – причиной тому было не одиночество, еще нет, но уверенность, что когда-нибудь страшный день придет и она останется одна.

Мампо Инч сидел на обломках того, что некогда было городской стеной, и смотрел на темнеющий внизу океан. Если долго вглядываться, можно различить гребни самых больших волн, перекатывающихся под безлунным небом. Мампо тяжело вздохнул. Вот и еще один день позади, а он так и не смог произнести слова, которые долго обдумывал и запоминал. С тех пор как ему исполнилось пятнадцать, прошло уже одиннадцать недель и два дня. А со дня рождения Кестрель – четыре недели и четыре дня. Пять долгих лет Мампо любил Кестрель больше жизни. Мысль о том, что Кесс может выйти замуж за другого, была для него невыносима. И все-таки если бы он осмелился спросить ее, Кестрель наверняка бы ответила отказом. Сомневаться не приходилось. Они оба так молоды. Мампо и сам это понимал. Им еще рано жениться. А если кто-нибудь другой опередит его? Вдруг Кестрель тогда согласится? Мампо услышал позади шорох, обернулся и увидел внизу Пинто, перепрыгивающую с камушка на камушек. Для своего возраста девочка казалась маленькой и тонкой, как тростинка. Она была младше Мампо, поэтому юноша чувствовал себя с ней легко и свободно. Пинто никогда не осуждала его и не улыбалась, когда он говорил, как делали прочие. Она только обижалась, если Мампо называл ее Кнопкой – детским прозвищем. «Я уже не ребенок», – яростно заявляла Пинто, с негодованием уставившись на Мампо. Казалось, она вот-вот расплачется, хотя такого еще ни разу на его памяти не бывало.