- Хватит, хватит, дорогой сеньор! - взмолился я. - Не все сразу!

Де Моран рассмеялся. Он, кажется, хорошо понимал меня.

...Тогда мне удалось отвязаться от темпераментного археолога, и, может быть, отрывочные сведения, которые случайно застряли у меня в голове, благополучно выветрились бы из нее, как органическая химия через неделю после экзамена. Откровенно говоря, меня не очень волновали все эти древние тайны, запутанные и косноязычные, как священное писание. Затерянные города, Атлантида, финикийские корабли на Амазонке, связь Америки с Африкой - все это было, бесспорно, любопытно. Но не более. А разве в жизни мало интересных вещей? Для де Морана в этом была жизнь, смысл существования. Для меня же - случайный штрих, знакомство в самолете, которое кончается с приземлением.

Но наш последний разговор я запомнил глубоко и беспокойно. Точнее, я припомнил его уже потом, в Оксфорде, и пережил заново, гораздо острее и глубже, чем в первый раз.

- А вы знаете, док, - сказал де Моран, заваривая на спиртовке йербу [йербу (мате) - парагвайский чай]. - В ваших пробирках может быть скрыто разрешение одного из наиболее дискуссионных вопросов мировой науки.

- Вы, кажется, собираетесь перейти в мою веру? Браво, сэр! Двуединство вируса и клетки даст вам не менее жгучие ощущения, чем все эти толтеки, ольмеки и усопшие жрецы.

- Вы меня не так поняли. Я вторгаюсь в ваши владения, соблюдая интересы усопших жрецов.

- Вот как? Любопытно.

- Действительно любопытно?

- Расскажите, Альфонзо. Мне это кажется по-настоящему интересным.

- А у меня создалось было впечатление, что мои спонтанные археологические гейзеры порядком вам надоели.

- Это ошибка, Альфонзо. Грубейшая ошибка.

- Смотрите же, док! Вы рискуете нарваться на целую лекцию. Начать ведь придется издалека.

- Иду на риск. Только налью себе стаканчик мак-кинли. Рассказывайте.