Клим толкнул Жигана локтем в бок.

– Хватит его уже дергать. Сядь и ешь.

– Ладно, – тихо, но с угрозой в голосе выдавил Жиган, садясь на стул. – Еще поговорим.

Никто не видел как на небритом лице Моряка, покрытом бородой в духе немецких подводников второй мировой войны, появилась не сулящая ничего хорошего улыбка.

Все были в сборе. Все сидели в столовой, под которую приспособили один из вагонов навечно вставшего на станции «Рыбацкое» электропоезда. С краю сидел Жиган. Рядом его приятель еще с армейских лет Клим. Напротив них сидела, держась особняком, Родька. Светловолосая девчонка лет тринадцати или четырнадцати. Она почти всегда молчала, хотя едва ли ее можно назвать запуганной. Ее вообще можно было принять за пацана хулиганистого, если бы не уже обозначенные признаки ее половой принадлежности, а именно бедра и не по годам развитая грудь, подпирающая бело-красный свитер. В редкие моменты общей трапезы она имела дурную привычку разглядывать всех присутствующих. Это мало кому нравилось и, если кто-то бросал ей в ответ осуждающий взгляд прямо в глаза, она не смущалась, а только поднимала брови, делая невинное выражение лица, и наклоняла слегка голову, чуть выпячивая пухлую нижнюю губу. При этом, продолжая смотреть в упор. Жиган назвал однажды, ее взгляд сучим, но так чтобы она этого не слышала. В метре от нее сидел Шум. Местный скинхед. Тупой как нос его тяжелого ботинка и не особо унывающий по поводу того, в какой ситуации они все оказались. Он имел скверную привычку громко ржать даже без особого на то повода. И всегда засыпал на посту. Работать он тоже не любил. Даже когда ходил с кем-нибудь на добычу припасов или еще чего полезного, то просто шлялся в окрестностях и подбирал самое ненужное в этих условиях барахло. Дальше сидел Саныч. Старый и злой машинист этого самого электропоезда, который навечно остановился на станции метро «Рыбацкое» три года назад. Это была конечная станция, дальше которой было лишь сгоревшее Невское электродепо. Саныч был огромный, угрюмый и редко покидал станцию. Никто особо и не настаивал, чтобы он был занят на работах или ходил мародерствовать. Он это делал лишь, когда сам считал нужным. Просто никто не решался с ним спорить.