* * *
Он был там, он запомнил все, до единой детали этого кошмара наяву. На верхних этажах люди сгорали, как свечки, лишь понаслышке зная, что такое Освенцим. Оказалось, журналисты врали, хорошо горят не только евреи. Хорошо горит любая плоть. Да, в двенадцать орудия умолкли. Зрители на мосту жевали пирожки и жрали маисовых соленые хлопья. Час передышки. Целый час тишины. По внутреннему радио к укрывшимся в здании обратился Председатель станция работала едва-едва, что называется на ручном приводе. Четвертые сутки без света, тепла и воды. Четыре дня и три долгих ночи, как дикие звери в клетке. Говорил он недолго, хотя знал что сказать и умел находить даже в самые страшные мгновения самые нужные слова. Потом послышалась мелодия, едва различимая прерывающаяся скрипом и скрежетом помех:
....жили смелые гордые люди, разорвавшие бремя оков. Но сегодня мы снова в неволе. Почернел небосвод над страной. На борьбу за свободную долю подымайся народ трудовой!
"Венсеремос", "Венсеремос"! Над страною призывно лети! "Венсеремос", "Венсеремос"! Это значит, что мы победим!
Но радио умолкло. И в жуткой, леденящей тишине кто-то молвил: - Сейчас снова начнут! - Мы не сдадимся! Честь превыше жизни! - твердо сказал Макарио. Санта выхватила у него громкоговоритель и кинулась к окну, выходящему на мост. Она просила военных не стрелять, она убеждала их, что в здании только штатские, и что у них тоже есть семьи. Оружие только у внутренней охраны, но им положено по роду службы - они охраняют законно избранную власть. В ответ рявкнуло танковое орудие, за ним второе. Здание содрогнулось до фундамента. - Сволочи! Жадные грязные сволочи! - подумал Макарио, и бросился к Санте, чтобы увлечь ее внутрь - конструкции еще держали.