Она никла и слабела. Она чувствовала, как съеживается и покрывается морщинами ее кожа, как покидает ее красота. Уродство свисало с ее гривы, пригибало голову, вырывало волосы из хвоста, гнездилось в ее теле, пожирало шкуру и томило ум воспоминанием о том, как хороша она была когда-то. Где-то поблизости гарпия издала низкий энергичный звук, но, спасаясь от последнего страшного демона, Она укрылась бы и под сенью этих бронзовых крыл. Песнь Элли пилила ее сердце.

В море рожденный на суше умрет,

Глину, как хочешь, мнешь,

Подарок и руки и душу сожжет -

Прошлого не вернешь.

Представление было закончено. Люди, крадучись, расходились не поодиночке, а парами, большими и маленькими группами, крепко держа за руки незнакомцев, поминутно оглядываясь, не идет ли по пятам Элли. Ракх грустно предложил:

-- Не желают ли джентльмены задержаться и выслушать историю о сатире? -- и, подвывая, кисло расхохотался в их удаляющиеся спины. -- Порождения ночи -- пред ваши очи!

Они шли мимо клетки единорога, смех Ракха подгонял их, а Элли все пела.

Это же иллюзия, сказала Она себе. Это -- иллюзия, и, подняв отягощенную смертью голову, вгляделась в темноту последней клетки, ища взглядом не Старость, а Мамашу Фортуну, потягивающуюся, хихикающую, с неестественной легкостью спускающуюся на землю, И она поняла, что не стала уродливей и смертней ни на волосок, но все же прекрасной почувствовать она себя нс могла. Может быть, это тоже иллюзия, устало подумала она,

-- Я просто наслаждалась, -- проговорила Мамаша Фортуна, -- как всегда. Подозреваю, что я просто создана для сцены.

-- Лучше б ты держала покрепче эту проклятую гарпию, -отозвался Ракх. -- Я чувствовал, что она вот-вот освободится. Будто я был связывающей ее веревкой, а она развязывала меня. -Он поежился и понизил голос. -- Отделайся от нее, -- хрипло произнес он, -- отделайся, пока она не разорвала нас в клочья. Она только об этом и думает. Я все время чувствую это.