— Что это?

— Ты же видел. Надпись на воротах Наамы. Хотя ты же не читаешь по-нашему.

— Я вообще не умею читать. Но если бы я прочел, я бы понял.

— В Нептаре два языка — древний и новый. В Нааме говорили на древнем. И надпись была на нем. «Ничьи рабы, кроме Бога», — вот что там было вырезано.

После непродолжительного молчания Бран заметил:

— На берегу ты сказала, что не можешь мстить империи за то, что она такая, какая есть. Но если… ничьи рабы… ты все же ненавидишь ее.

— Да нет же! — Тень встречного удивления выразилась на обезображенном лице. — Я думала, ты понимаешь… Еще тогда, в кабаке… Ненавидеть можно равных себе. Тогда, в кабаке, он кричал: «Как они презирали нас!» Верно, Мавет, как и ее соплеменники, не испытывала ненависти к империи. Не снисходила до нее.

— Ты и меня презираешь, как всех? — с неожиданной горечью спросил он, уверенный в утвердительном ответе, в лучшем случае — в молчании, но услышал:

— Разве ты все еще принадлежишь империи?

— Нет, — ответил он без колебаний. Империя была для него чужой, как и для Мавет, хотя и по другим причинам.

А может быть, по тем же самым.

Иных слов он не находил.

— Ладно. — Мавет оторвала руку от подбородка, сжала кулак. Когти выскочили из пазов совсем рядом с ее разными глазами. Они были бритвенно наточены, и удар их, подумал Бран, способен изуродовать противника больше, чем саму Мавет. У нее, каким бы страшным он ни был, всего лишь один шрам, а когти способны превратить лицо в месиво… — Ладно. Послезавтра на ипподроме большие скачки в честь возвращения императора в Столицу. Он там будет. — Под «ним» Мавет вряд ли подразумевала Авреола. — И мы тоже. Пора тебе на него посмотреть.

Место, которое они заняли на ипподроме, считалось плохим, потому что с него плохо была видна арена. Бран это знал, потому что бывал здесь раньше — именно эти, неудобные места, были отведены для провинциалов, лиц без имперского гражданства и горожан, слишком бедных, чтобы заплатить за вход, и получавших бесплатный пропуск за счет муниципалитета или магистратуры.