Зато отсюда была отлично видна императорская ложа — «священное сиденье». И это, несомненно, знала Мавет. Сейчас она помещалась рядом на каменной скамье — настоящий кокон из плотной темной ткани, не видно ни лица, ни пряди волос. Ни кусочка тела, вплоть до кончиков ногтей — лишь в таком виде порядочная женщина с Юга могла показаться на людях. Только узкая прорезь для глаз в покрывале, прикрывающем лицо. Ужасно жарко, наверное, и неудобно. Было бы плохо, если бы пришлось драться в таком наряде. А драки на ипподроме случались нередко. Сторонники различных возниц или школ, выставлявших атлетов, зачастую устраивали форменные побоища, и на трибунах, бывало, проливалось больше крови, чем на арене. Но сегодня такого не должно было случиться. Ожидался император, и кругом было полно стражи. Да и они с Мавет пришли сюда не драться, а смотреть, и вовсе не скачки — любимое зрелище императора (он предпочитал их и травле зверей, самых диковинных, и поединкам меченосцев и атлетов, и живым картинам), а следовательно, и Столицы.

Ипподром к возвращению императора из Пинарий был заново отделан. «Священная» ложа над трибуной из розового мрамора полностью вызолочена и украшена цветочными гирляндами. Дорожки для колесниц были усыпаны шафраном, что делалось исключительно при торжественных процессиях, и по ним тоже были разбросаны розы. Обсуждалось новшество нынешнего сезона — вместо обычных четырех дорожек было шесть, и к традиционным четырем цветам, по которым распределялись сторонники колесничих, — синему, зеленому, пурпурному и белому — прибавлялись еще два: желтый и серый. Это обещало новые страсти и новые траты.

Какие бы новые удобства ни были привнесены в устройство аристократических и платных трибун, того яруса, где сидели Бран и Мавет, они не коснулись. Публика кругом шумела, воняла, грызла орехи и чеснок, прикладывалась к флягам, заключала ставки, обжималась и рассказывала анекдоты. Будь Мавет здесь одна, в таком-то наряде ей бы не поздоровилось. Но, уразумев, что южанку сопровождает крепкий мужчина, да еще при оружии, соседи не рисковали ее задеть. Сама она молчала.