Внезапно им завладела новая, тревожная мысль. Айк вдруг понял, что будет означать, если он сдастся и, растратив все деньги, с позором вернется в Сан-Арко. В этом городе он чувствовал энергию, какой никогда не ощущал в пустыне. Воздух был наполнен неутоленными желаниями. Он слышал, как тусуется молодежь по вечерам, видел, как в тени пирса на песке совокуплялись парочки. Девушки с пляжа теперь улыбались ему. И ему не хотелось уезжать. Айк думал о магазине своего дяди, о расхлябанной двери с москитной сеткой и музыке, лившейся из репродуктора на гравийную дорожку, — одна песня кантри за другой, протяжные и унылые, как ветер на окраине Кинг-Сити или безлюдная горная гряда. Ему вдруг показалось, что теперь он, возможно, понял нечто важное о матери, которая ушла рука об руку с заезжим хлыщом, купившись на его посулы.

Они перебрались в пустыню, в дом его бабушки, потому что мать заболела и ей нужно было где-то отлежаться. Что было до этого, он почти не помнил — мелькали смутные образы бесчисленных квартир и дешевых мотелей. Гордон как-то говорил ему, что она пробовала торговать недвижимостью или еще какой-то херней в этом роде. Айк этого не помнил. В памяти остался лишь старый обветшалый «универсал», в котором они жили какое-то время. Больше же всего он помнил ожидание. Там, в собачьей конуре на колесах, в бесчисленных конторах, в чужих домах… Все места, где приходилось ждать, имели для него нечто общее: жара и духота, вонь от полной раздавленных окурков пепельницы и кондиционеров. Он мог выносить это ожидание, потому что рядом была Эллен. Она сидела с ним, веселила играми собственного изобретения. Выходки сестры доводили взрослых до белого каления. Это у нее потрясающе получалось. Ей, как он думал, ждать было легче. Но потом в пустыне стало, наоборот, труднее. Он помнил, как она кружила по пыльному двору за магазином, словно посаженная в клетку кошка, и говорила, что надеется, что эта женщина умерла, хахель наверняка бросил ее и она вконец спилась в какой-нибудь сраной гостинице. Это было после того, как они поняли, что она не вернется. Эллен так и не простила этого матери. Она не простила ей Сан-Арко. «Самая что ни на есть дыра, — говорила она, — самое-рассамое гребаное болото, где только можно завязнуть».