Айк думал, что дядька будет ругаться, но тот не рассердился. Он только сказал, что уж теперь не будет мешать старухе задать им хорошую взбучку. Гордон даже разрешил Эллен сесть рядом с ним и дал ей немного порулить. Он сказал, что на стекольной фабрике по ночам ошивается полно бродяг и им чертовски повезло, что они ни на одного не напоролись. Айк помнил, как Эллен, чтобы из-за баранки видеть дорогу, изо всех сил тянула шею; помнил и то, как Гордон одной ручищей обнял ее за плечи, а другую положил ей на колено.

Через пять лет они убежали снова. Ночью сестра пришла в его комнату, и он сразу понял — что-то стряслось. Она все ходила из угла в угол, обхватив руками плечи, и ее пальцы так впились в предплечья, что даже костяшки побелели. Потом Эллен выключила свет и присела на кровать. Прошептала, что при свете сказать такое не может. Она была совсем рядом. Айк чувствовал, как дрожит ее тело. Эта дрожь больше походила на плачь, хотя он никогда не видел ее плачущей. Гордон, сказала она, пришел к ней в комнату пьяный и лапал ее. Айк весь похолодел, и его замутило. Он вспомнил тот день и мясистую руку Гордона на коленке Эллен. Сестре исполнилось уже почти пятнадцать, и на нее начали посматривать мужчины. Айк замечал, как они смотрели. Она была худощавая, почти как мальчишка, но ягодицы у нее были округлые, упругие. Когда Эллен надевала обтягивающие джинсы и ковбойские сапожки, которые купила сама на сэкономленные деньги, она становилась другой. Что-то особенное было в том, как покачивались на ходу ее бедра, как она встряхивала головой, откидывая назад густые черные волосы, как убирала их гребнями — точь-в-точь как когда-то делала ее мать.

У Гордона было две машины: старый «Понтиак» и грузовичок «Додж» с прицепом. Они взяли грузовик, потому что на нем Гордон учил Эллен водить. Только они выехали, как поднялся ветер, и скоро ничего не стало видно. Им пришлось заночевать неподалеку от стекольной фабрики, на окраине маленького городка, у самой границы солончаков.