— Я… — губы девочки задрожали — Я еще не знаю всего, только то, что в легенде есть доля правды. Мой народ действительно ког-да-то был наделен властью и жестокостью… Но… Не знаю, мне труд-но поверить, что так было, ведь сейчас все иначе, мы стали совсем другими!

— Прости, мне не нужно было расспрашивать тебя, — почувствовав, что Полеся готова заплакать, поспешно сказала Тая.

— Ты просишь прощения у меня? Но почему?

— Мне показалось, что я обидела тебя.

— Разве колдунья имеет право обижаться? Вот, — она взяла свой плащ. — Смотри: нам велят носить пентаграмму- символ нашей былой власти, знак падения и презрения — чтобы мы не забывали о щедрости лишенных дара, позволивших нам остаться среди живых, — в ее голосе не было ни осуждения, ни гнева, лишь горечь и боль.

— Может, за минувшее время все изменилось, та чаша, что была полной, опустела, переполнив пустую. И теперь уже мы виноваты пе-ред вами, но не можем, как это сделали вы, понять и остановить-ся. Может быть… — договорить она не успела: лежавшая на расстелен-ных плащах Дубрава приподняла голову.

— Пора, — прошептала она.

Тая встрепенулась, опрометью бросилась вниз, за водой. Ста-руха с Орхипом уже давно приготовили ее, согрели. Оставалось лишь отнести наверх.

Девочка родилась легко. Ее первый вскрик был негромким, даже, казалось, робким, но счастливым. А так — обычный ребенок, розовенький хрупкий комочек, ни волчьей шерсти, ни рожек, ни тайных знаков… И земля не протестовала, она радовалась рождению нового существа. Словно омыв влагой новорожденную, дождь прекратился, из-за туч выглянула луна, окруженная звездной свитой…

Когда на чердак поднялся хозяин трактира, малышка, укутанная в одеяльце, сладко посапывала на руках у матери.

— Спасибо, добрый человек, — улыбнулась Дубрава трактирщику. — Если б не ты, моя девочка родилась бы на холодном ветру мертвой. Да и меня б ждала вечная дорога… Не знаю, смогу ли я когда-ни-будь отблагодарить тебя, ведь ты, приняв нас при священнике, под-верг свой дом такой опасности…