Сухой стал как палка, и тощий как жердь - откуда только пот берется? Стал он хорошо зарабатывать, а уж как люди его уважали! И сейчас приди в то село - вспомнят Григория Емельяныча добрым словом - главного сельского потогона. -А потОм? - спросил Васька, со стороны казалось, что он плачет, но матерый потогон Михей знал - это просто потеют веки. -Потом... потом как обычно - революция, индустриализация, коллективизация. Потогонов в отдельный ряд поставили и приравняли к государственной собственности. Так, что каждый потогон был прямо на вес золота. Благо весу в самом потогоне немного. Правда меньше шуб требовать не стали. Наоборот, все семь стали отбирать так что мой отец уже снова жил в бедноте. Но потогоны народ твердый - как сдавали семь шуб, так и продолжали несмотря на все. Михей замолчал, слушая как трещат сжигаемые поленья. Прикинул сколько дров улетит в трубу за сегодняшний вечер и досадливо крякнул. Ну да, впрочем, ничего, ради такого дела не жалко. -Из всех пятерых детей Григория Емельяныча потогоном стал лишь мой отец, Михейстарший. Так уж получилось - голод, война, разруха, наша профессия как-то отодвинулась, забылась, да и что тут говорить - потеряла в престиже. Кое-кто даже стал говорить, что мол потогоны все лентяи да бездельники. Невелик мол труд - пока другие горб себе надрывают, лежать себе под шубой да потеть. И вот что я скажу тебе племяшка - правды в этих словах ни на грош. Да ты теперь и сам понимаешь - быть потогоном это тяжелый и неблагодарный труд. Ничуть не менее тяжелый, чем, например, например в поле робить. В войну особенно тяжко было. Котельную то нашу разбомбило - полутонка в нее попала и как есть разнесла. Хорошо это в ночь было, когда папаня с остальными в себя приходил. Но нет котельной - нет и тепла, а нет тепла, нет, как понимаешь, и пота! В глаза глянул голод. Да и случилось это, как назло, зимой. В хате топи не топи, а все едино семь шуб не сдашь.