Я попыталась выразить словами то, что понимала сердцем:

– Твой только первый глоток, а будут еще другие. Отпей, и посмотрим, что будет.

– Боюсь, - прошептал он.

– Бойся, но пей, Аблойк.

– Ты не презираешь меня за мой страх?

– Только те, кто никогда ничего не боялся, могут презирать других за чувство страха. Хотя я думаю, что те, кто ничего в жизни не боятся - или врут, или лишены воображения.

Тут он улыбнулся, а потом даже рассмеялся, и в его смехе я уловила отзвук смеха Бога. Частица прежней божественности Аблойка веками сохранялась в этом кубке. Тень его прежней силы ждала и наблюдала. Наблюдала - и ждала того, кто найдет путь сквозь видение к холму на границе зимы и весны, на краю тьмы и рассвета, к грани, где соприкасаются смертность и бессмертие.

Я улыбнулась в ответ на его смех, и хор мужских смешков по всей комнате меня поддержал. Такой смех заразителен. Кто-то смеется, и ты невольно смеешься с ним вместе.

– Ты только держишь кубок в руке, - сказал Рис, - а я уже смеюсь с тобой вместе. Ты сотни лет не мог так смешить.

Страж повернулся к нам мальчишески красивым лицом со шрамами на месте одного трехцветно-голубого глаза.

– Пей, и узнаем, много ли осталось от того тебя - или не пей, и оставайся тенью и предметом шуток.

– Посмешищем, - сказал Аблойк.

Рис кивнул и подошел к нам. Белые кудри спадали ему до пояса, одевая самое мускулистое тело в королевской страже. Правда, он был и самым низеньким из стражей - чистокровный сидхе всего в пять футов шесть дюймов ростом, неслыханное дело.

– Что тебе терять?

– Я должен попытаться. Должен взять себя в руки. - Аблойк смотрел Рису в глаза так же пристально, как только что смотрел на меня - словно от того, что мы скажем, зависело все на свете.