Во-вторых, вместо восьмичасовой учебы за партой и единственной боевой пограничной стычки, в которой я погорел, нам пришлось на практике осваивать матчасть современнейших истребителей, а еще больше летать. Летать, летать, а потом снова и снова летать – до помутнения разума, до отказа рефлексов, до реальной, вполне физической тошноты. И мы летали. Причем не на знакомых, изученных в академии машинах, а на сверхсовременных истребителях проекта “D-10”, или на “Грифонах”, как их называли сами пилоты.

Поначалу такая нагрузка вызвала во мне панику. Я вдруг понял, что случайно выбранное программой решение оказалось неправильным, что мне теперь и тут придется страдать и еще выслушивать насмешки и нарекания от родителей. Дорану я об этом говорить не стал и правильно сделал, поскольку довольно скоро втянулся в ритм жизни на форпосте, а летная подготовка стала доставлять куда больше радости, чем напряга. Ведь именно за этим я поступал в академию. Как-то перед командой к отбою, лежа на тесной койке в своей каюте, я вдруг представил, что принял бы другое решение. И ужаснулся. Ведь вместо стремительного полета на мощной машине я мог выбрать судьбу канцелярской крысы, навечно увязшей в норах штабных коридоров. Вместо адреналина от учебных боев я мог выбрать интриги и бессмысленную карьеру, которая не дает ничего, кроме денег и ложного чувства собственной значимости. Тут же это чувство было куда более истинным, поскольку собственная значимость лучше всего проявляется, когда несешься на “Грифоне” через облако плазмы, оставшееся после поражения учебной мишени. Или после учебных баталий, когда ты вылезаешь из кабины весь мокрый от пережитых усилий, а инструктор тебе сообщает, что по показаниям учебных прицелов бой выиграл именно ты, а не твой соперник. Не думаю, что в жизни штабных офицеров, тем более молодых, бывают столь яркие положительные эмоции.

А потом случилась важная вещь: к нам на базу привезли четыре новеньких истребителя проекта “D-22” – современнее просто некуда.