– Вы имеете для этого все основания, – отозвался методист. Ивану показалось, что он отчего-то грустнеет, хотя разговор был для него интересен. – Но вот что бы вы сказали, если бы разом, без всяких причин эти камеры, вся эта сложнейшая, совершенная и очень дорогостоящая техника стала фиксировать мир без цвета?

– Я бы решил, что у меня в голове образовалась какая-нибудь гематома, которая блокирует способность опознавать и наслаждаться цветом, что я стал в некотором роде дальтоником… Для моей профессии это было бы ужасно, непоправимо, гибельно.

Оказавшись в кафе гостиницы, Самсонов-Ларге уселся в одно из кресел, стоящих у окна, и обычно неприветливая официантка мигом принесла две дымящиеся чашки с отличным кофе, пожалуй, даже с добавками натурального.

– А что бы вы подумали, если бы приборы работали адекватно, а цветов по-прежнему не различали?

– Что у вас в городе свирепствует какая-то страшная болезнь, – Иван мельком улыбнулся, – затронувшая все население. – Подумав, добавил: – В моих глазах это объяснило бы вашу нелюбезность, как следствие болезни… Стоп, – его глаза округлились, – что значит – «приборы работали бы адекватно»?

– Дело вот в чем, – начал методист медленно, не притрагиваясь к кофе, – когда у нас идут дожди, самые обычные по виду и составу воды, самые обыкновенные при приборном их рассмотрении, предположим, с метеоспутников, у нас… В это нелегко поверить, но у нас исчезают… Дождями смываются все краски.

– Я жил тут недолго, всего несколько дней, и могу свидельствовать своим честным профессионализмом, что они у вас тут, пожалуй, даже слегка более интенсивные, чем в других краях.

– Это происходит за несколько дней до периода дождей. Иногда всего лишь за несколько часов.

Теперь поразмыслить над услышанным решил Иван. Но ни к какому разумному пониманию этого разговора не пришел.

– Вы перестаете видеть цвета?

– Некоторое время они остаются, например, во внутренних помещениях домов, иногда до пары недель с момента первого дождя удерживаются на экранах мониторов. Зато потом все равно… исчезают.