– Никуда не пущу… Мой…

Он не ответил, мягко отстранил женщину, перевернул на спину, развёл в стороны её руки, обвёл языком, мокрым и тугим, вокруг её сосков, - Пелагея застонала, выгнулась ему навстречу.

Она лежала, вжавшись головой Гурьеву в плечо, и ловкие её пальцы скользили по его груди. Пелагея подняла лицо, осветившееся улыбкой:

– Пойду баньку затоплю.

– Не устала ты, Полюшка?

– Уморить меня вздумал?! - тихонько рассмеялась Пелагея. - Подрасти малость, нахалёнок! Шучу, Яшенька, шучу я. Не сердись. Ох, да люб же ты мне…

В бане, при свете лампы, пускай и не слишком ярком, Пелагея разглядела его как следует. Гурьев увидел удивление на её лице, усмехнулся:

– Что, Полюшка? Не видала прежде обрезанных?

– Всяких видала, - отрубила Пелагея, - чай, не первый день на свете живу! А ты-то - татарин, что ли?! Ведь не похож совсем.

– Это, Полюшка, иногда в природе случается, - пояснил Гурьев. - Моисей, пророк, тоже обрезанным родился. Аврааму вот не повезло - пришлось на девяносто девятом году жизни такую деликатную операцию производить.

– Ишь ты - Моисей, - задумчиво повторила Пелагея и улыбнулась. - А то слышала я, что ты нехристь.

– Нехристь я, нехристь, Полюшка. Кто в городе живёт, в церковь не ходит да не постится - тот и есть нехристь, конечно.

– Но крещёный же ты?

– Нет.

– Как же это?!

– А так, Полюшка.

– Так не спасёшься ведь!

– Я?!? - изумился Гурьев. - Ох, Полюшка. Если б так просто спастись можно было - это же просто чудо, да и только. Погубить душу - минутное дело, а вот спасти… Это служба, так уж служба, Полюшка. Да ты ведь и сама знаешь.

– Нельзя ведь человеку без веры-то, - убеждённо сказала Пелагея. - Что за вера у тебя, Яша?

– Экуменист-агностик, - Гурьев наклонил голову набок.