Филька присел, вглядываясь в непроглядную темень подлеска. Это было где-то здесь, совсем рядом. И он увидел: под низкими ветвями разлапистой ели что-то белело…

Это был мальчик, тот самый, из холопских, которого Филька встречал вечно скачущим на хворостине. Свернувшись калачиком, он спал и во сне плакал.

Из первых или из вторых? — пронеслась нечаянная мысль, но Филька прогнал ее, протянул руку и, помедлив, погладил мальчика по головке.

Мальчик вздрогнул, проснувшись, и полными ужаса глазами уставился на Фильку.

Филька опустился на траву и, стараясь придать голосу бодрый оттенок, заговорил:

— Отчего так испугался? Или не узнал меня? Я же Филимон. Коров пас боярских. Моя Прасковья завсегда твоей мамке парного молока давала после дойки. Не вспомнил?

Мальчик молчал. Страх его не прошел, глаза блестели в темноте настороженно, как у волчонка.

Филька заставил себя улыбнуться, заговорил еще мягче:

— И что ты, витязь, убиваешься? Или ты не витязь?

— Это ты, дядька Филимон? — спросил малец недоверчиво. — Не леший? Не татарин?

— Какой я тебе леший?! — засмеялся Филька. — А того боле — татарин?!

— Дядька Филимон! — закричал мальчик, бросился к Фильке, крепко обхватил его за шею и громко, навзрыд, заплакал.

— Ну хорош реветь-то, хорош, говорю… — Филька прижал мальца к себе, гладил по взъерошенным, с хвоинками в них, волосам.

— Да-а, дядька Филимон, они и мамку саблями, и тятьку, и бабку Анисью, а я еле утек, они и за мной гнались, да-а…

Какое-то тепло затопило сердце, чувство родства с этим мальцом, который, кроме самого Фильки, единственный уцелел от всего села — того, настоящего Филька взял его за плечи, поставил перед собой.

— Ну-ка, витязь, вытри сопли, а то развел под носом хляби небесные… Ответь-ка мне, витязь, как тебя зовут?

— Васятка, — назвался малец, швыркая носом и утираясь.