Непонятно, где тут находят они пропитание: кругом мертво, вулканы всего несколько лет как молчат. А ведь птицы эти не летают зря, и человек невольно, хотя это не его караулят, пригибается к рулю; стараясь не оглядываться по сторонам, он все-таки не может удержать взгляд на дороге, ему постоянно мерещится, что одно из немо грозящих сюрреалистических изваяний уже бросилось к нему, оно в прыжке и через миг обрушится, раздавит, сомнет и останется посреди дороги надгробием, красноречивым в своем молчании.

Человек, не отдавая себе в этом отчета, обращается по адресу, который на крайний случай хранится у каждого, и просит, трепетно просит, чтобы не перегрелся мотор джипа, не полетела клочьями резина. А местность все повышается, и мотор уже не шелестит, а громко сетует, нервы на незримом колке натягиваются все туже, звон их все выше, он перекликается с ветром, взвывающим вдруг, как сирена реанимационной «скорой», с теперь уже гневной бесконечной жалобой мотора. Ноздри судорожно втягивают сухой, как бы хрустящий воздух, царапающий гортань, воздух со стерильным запахом правящей здесь смерти. Тут не обязательно разбиваться, здесь может убить один лишь ужас, свойственный живому, канувшему в это мертвое царство. Ужас где-то близко, он словно нимб, который вот-вот превратится в сжимающийся обруч, и напоследок остается только посожалеть о том, что отпуск можно было бы задумать иначе, тем более если собрался провести его с женщиной, встречи с которой редки, но оттого лишь более желанны. И в самом деле, кой черт заставил его выбрать эти окрестности, где он бывал уже и никаких особо приятных воспоминаний не сохранил (если говорить о делах, которыми он в те годы занимался). Но ведь что-то заставило? Только ли звонок? Может быть, еще и неосознанное желание провести женщину там, где когда-то проходила жизнь? Но кому это нужно? Ей? Вряд ли. Лучше всего сразу же забрать ее и направиться в более привлекательное место. Но мешает сознание вовлеченности в судьбы мира.