— Ну, прощай, начальник струи. Прости меня, нос. Или, Уотсон, съедим еще тут но бифштексу?

— Вы же знаете, я вегетарианец. Мне мяса жалко.

— А ему нас? Это му-му рогатое нас бы пожалело? — и Холмс пронзительно взглянул на трактирщика.

— Зачем вы так, Холмс? — обратился Уотсон с попрекающим словом, правда, уже на улице.

— И я поддаюсь заразе, ведь я тоже пью из лондонского водопровода. Ладно, нам пора в «Лучший мир».

Могучий «Якоб», прибыв к месту будущего происшествия, спрятался в кустах. Через дом и дорогу темнел в мокром воздухе барак, из которого доносились горячечные, несоответствующие погоде голоса.

— Переоденемся, Уотсон, иначе нас могут не понять, — Холмс выудил из багажника кучу ударно воняющего тряпья.

— Не переборщить бы, — Уотсон с сомнением потянул воздух и стал натягивать грязные шмотки поверх костюма. — Мы выглядим, как жертвы ирландского голода 1845 года.

Двое переодетых джентльменов, обогнув парочку лениво жующих верзил, вошли в синематограф. Искусство кино замещал собой Ривс, который, находясь перед экраном, клеймил и высмеивал, обзывал и стирал в порошок имущий класс. Собрание, прилежно внимая, отвечало бурными продолжительными аплодисментами и выделением адреналина, а также бензола и некоторых других газов. В массе костюмов присутствовали одеяния разных окраин империи, индийские чалмы, африканские набедренные повязки, эскимосские меховые изделия. Какой-то каннибал даже пытался оборвать оратора: «Зачем говорить, что богатый человек всегда плохой? Мы однажды такого съели — оказалось, хороший». Но людоед тут же был изгнан за оппортунизм. Как всегда, первой освободилась от пут сексуальная сфера: затерявшиеся в углах забастовщицы довольным хихиканьем выдавали свое присутствие в объятиях окружающих мужчин. Нередко люди, изрядно хлебнувшие нива, выходили к забору но нужде. В общем, отдых был содержательным.