Но и внутри управления — то же самое. Сел Николай Федорович за свой стол, глянул на разложенные бумаги, и расхотелось ему жить окончательно. Вся жизнь вначале советского, а затем российского обывателя предстала перед ним прямой и разлинованной на размеренные отрезки, как школьная линейка. Что можно написать о его жизни в эпитафии? Родился, женился, умер? И это человек, созданный по образу и подобию божьему, венец творения, шедевр эволюции, существо, не равное самому себе! Стыдно стало Ляхову, горько и обидно. А что сделаешь?
До обеда он работал, причем работал старательно. То ли забыться хотел в занятии, которое все больше подавляло его своей бессмысленностью, то ли старался разделаться с сегодняшней порцией работы поскорее. Второе оказалось ближе к истине, поскольку уже перед самым обедом Ляхов, кое-как зашив прореху на брюках, сбегал к ближайшему киоску и накупил целую кипу газет. Пообедав в кафе на другой стороне улицы, он вернулся на рабочее место и разложил газеты на столе.
Может, кто другой на его месте искал бы объявление о продаже или ремонте куртки, но Николай Федорович решил мыслить глобально. Что там куртка! Рухнувшая на него сосулька лишила его самого ценного в жизни. Святого лишила, можно сказать. Как-то вдруг ему стало ясно: его собственные усилия вкупе с планами — реальными или мнимыми, неважно — российского правительства совершенно ничего ему в будущем не гарантируют. Причем не гарантируют не только ему, Ляхову, лично. С этим он как-нибудь мог бы примириться. Признать себя неудачником — это значит уже наполовину решиться перестать им быть.