— Отговаривал я тебя, — услышал Оскар голос Биди, когда очнулся.

— Хорошо повеселился?

— Как она?

— Ты имеешь в виду дочку Таклтона? Не знаю: я был в модуле у землянина, когда вас привезли. Наверное, просто обморок. А ты как?

— То же самое: просто обморок. Завтра-послезавтра вполне смогу плясать.

— Вот и хорошо. Поедешь со мной и Аттвудом в Ледовый театр.

Оскар поморщился.

— Что, компания не нравится?

— Нет… землянин, судя по всему, мужик хороший, только больно уж прямолинейный. Как ребенок, честное слово. Если на Земле все такие, то нечего нам, грешным, там делать.

— А чего же кривишься?

— Я хотел сходить посмотреть на лучевую станцию, да и в мастерской, наверное, все растаяло.

— С чего бы? А насчет станции одно скажу: скучно развлекаешься.

— А мне в городе вообще скучно, господин барон. Все дело в скорости и пространстве: во льдах я летаю, а по городу приходится ползать. Да и какие здесь развлечения? В театре я бы с удовольствием спал, да музыка мешает. В казино — те же хищные пингвины, только в другой шкуре, а в ресторане на меня смотрят так, будто я голый. До сих пор не пойму, то ли я местная знаменитость, то ли у меня ширинка расползается.

— Скорее первое. Что они, ширинок не видели?

— Нет, барон, знаменитость у нас ты. Твоя милость и в Столице не затеряется. А на меня они пялятся так же, как пялились бы на певчую сову, если бы ее кто-нибудь притащил. Так и тянет заехать бутылкой в зеркало. Другое дело на станции — тишина и красота, ручейки журчат, радуги.

— Ну, если ты так любишь ручейки, желаю тебе дотянуть до оттепели, о которой толкует Аттвуд.

— Упаси Бог.

Биди помешкал.

— Ты как, на ноги подняться можешь?

— Вполне. Ноги у меня целые.

— Тогда давай сходим в мою галерею.

— А чего я там не видел? У тебя же почти все глыбы моей работы.