Ему приглянулись накомодные часы с боем, и дед, судя по всему, возил их с собой из города в город. А скитаться пришлось немало. После войны, после службы на Западной Украине уже в звании майора, дед участвовал в перевозках наших первых ядерных боезарядов и присутствовал при их испытаниях. Защиты, понятно, никакой тогда не предусматривалось. Ученые только щупали это направление. В результате - кости в прах, рот полный протезов и миеломная болезнь. Отставка, вернее, переход на более спокойную работу. Секретное предприятие в центре Москвы, где он, уже полковник, по роду службы сумел вычислить и обезвредить американского разведчика. Тогда-то, точно в награду на верную службу Отечеству, он и получил эту квартиру, оформленную, впрочем, через более мирную работу жены. Жена старого вояки, моя бабушка, была моложе его года на два и происходила из польской семьи. После разгрома, учиненного Пилсудским доблестной Красной Армии, им удалось перебраться в Минск, а оттуда и в Москву, возможно, не без помощи самого Дзержинского. Как бы там ни было, в 37-ом прадед получил десять лет без права переписки, и, как потом оказалось, умер в лагерях четыре года спустя... Война, строительство оборонительных рубежей, дежурство на крышах, послевоенная разруха и голод. Первый брак, развод, смерть десятилетней дочери... С дедом встретились они поздно, жили душа в душу. Я часто бывал у них и хорошо помню эту замечательную пару, чем-то похожую на семейный образ, созданный Мироновой и Менакером. Особенно отчетливо помню последние годы, когда дед установил-таки на комоде трофейные часы, доселе хранившиеся неизвестно где, они били через каждый час, то встречая перезвоном в дверях, то аккомпанируя стуку трамваев за сумеречным окном. Трамваям, неспешно скользящим по засыпающей старой Москве. На новую квартиру переехали втроем, третьей была небольшая белая болонка Липси, коротавшая со стариками второй десяток лет.