- Бабуля! Ну дайте подмогну!

- Кыш, оглоед! Срамить явился?

- Ну, бабуля! Я ж от чистого сердца!

- Сроду у тебя сердца не было, стоерос! Иди, не то камнем кину!

- Бабулечка! Не губите…

У плетня мялся Фица Сыч, внук старухи. Пьяница и шалопай, Фи-ца если и навещал бабку, так только чтоб набить брюхо на халяву. И тащил со двора все, что плохо лежало - продавать заради выпивки.

- Хмельной? - сурово поинтересовалась Сычиха, с кряхтеньем разгибая спину. - Залил очи спозаранок?

- Трезвый, бабуля…

- Похмельный?

Честное слово, не знай Юрась характера Сычихи, так мог бы подумать, что старая готова достать из подполья заветный жбан - похме-лить гулящего внучка.

- Не-а… вчера дома сидел!..

- А ну дыхни!

Фица дыхнул через плетень.

- Ладно, иди сюда! Ох, сердце мое бабье, слабое… Будешь подзимний чеснок убирать. Закончишь, польешь капустку. А я в хату…

- Да куда ж вы, бабуля? - охнул внук. - Вы что, глядеть не станете?

- На что?

- На работу мою!

- А чего мне на нее глядеть, на твою работу?

- Да чтоб узнать, как я вас сильно того… ну, этого…

- Я о тебе, шалопут, и без работы всю правду знаю. Иди, спасайся. А я пока обед спроворю. Утомишься, жрать захочешь… чарочку, туда-сюда…

Смотреть дальше Юрась не стал. Воображение живо поставило над его завтрашним гробом эту парочку: молодого Сыча с древней Сычихой. Ишь, лыбятся! - в последний путь, выходит, провожают.

Вконец огорчившись, он отправился в трактир. По дороге печали добавилось: Тёмка и Сёмка, двое знатных буянов, обнимались возле колодца. Рядом валялись многократно сломанные колья. Похоже, колья нынче ломались не о спины драчунов, а о колодезный сруб - в знак примирения.

- Звиняй, братан! - гудел Сёмка.

- И ты, братан, звиняй!

- Я ж не по злобе!

- Ая?

- Я ж от удальства!