Когда зрение и разум вернулись, Калхас увидел себя стоящим посреди белой, сверкающей как лед поверхности. Она казалась недвижной и все же, пастух чувствовал это, мчалась вперед, в ту сторону, к которой он был обращен. Сухой прохладный ветер овевал его грудь и наполнял сердце сладким ощущением полета. Гермес, все так же улыбаясь, стоял рядом с ним. В одной руке он сжимал золотой кадуцей, а на раскрытой ладони другой лежал маленький стеклянный шарик.

— Где я? — спросил Калхас.

— Далеко, — засмеялся Гермес. — Даже если скажу, сейчас тебе этого все равно не понять. Ты ублажен и спокоен, тебе ничего не надо, ты спишь… Ты вполне созрел для первого своего шага. Или я не прав?

— Какого шага? — слова бога укладывались в голове Калхаса, словно узор из бисера. — К чему я созрел?

— К тому, чтобы смотреть по сторонам и размышлять. К тому, чтобы перестать угадывать и начать прорицать.

— Прорицать?

— Да. Не думай, что это так весело и занимательно. Я даже скажу тебе вот что: любой прорицатель предсказывает только самому себе… Но этого тебе тоже пока не понять. Тебе хорошо и это хорошо. Радуйся — ты прорицатель!

— Радуюсь! — радовался Калхас. — Я прорицатель! Но почему я?

— А кто же еще? — Гермес пожал плечами. — Тебе не кажется, что ты задал странный вопрос?

— Кажется. — Калхас преданно смотрел на веселого бога, и ему хотелось смеяться, а еще пить вино или любить женщину.

— И не задавай больше странных вопросов! На, держи-ка! — Гермес кинул ему стеклянный шарик.

Калхас поймал его, хотел рассмотреть, но не успел. Бог неожиданно подошел вплотную, его лицо посерело, вытянулось вперед, изо рта показался тонкий широкий язык и лизнул Калхаса прямо в нос.

— Тьфу ты! — крикнул пастух, разом садясь и сгоняя с себя сонную одурь.

Перед ним стояла одна из собак и умильно блестела глазами.

— Иди, иди! — отмахнулся Калхас. Солнце уже клонилось к закату, пора было поднимать стадо. Калхас встал, потянулся, затем нагнулся к ручью, дабы ополоснуть лицо, и только тут обнаружил, что держит в руке нечто круглое.