Осторожно разжав ладонь, Калхас увидел тусклый стеклянный шарик и от неожиданности едва не выронил его. Сердце испуганно сжалось, а спина стала холодной от пота.

Он спит слишком чутко: никто не мог бы подойти незамеченным, чтобы вложить этот шарик в руку. И сам он шарика не подбирал, значит остается сон… неужели это было сном только наполовину, или вообще не было сном?

С трудом удерживая суматошные, беспорядочные мысли, Калхас сунул шарик за щеку и стал собирать овец.

Его прозвали Калхасом за умение угадывать. Как-то само собой он определял, сколько камешков зажато в кулаке, чья собака зарезала овцу, куда следует поехать, чтобы выгодно продать шерсть. Естественно, такое случалось не каждый день: Калхас чувствовал сам, когда он в состоянии угадывать, а когда нет; однако и того было достаточно, чтобы его знали в округе. Ему это нравилось, но всерьез свои способности он не воспринимал. Однажды он разговаривал с купцом, который часто ездил в Дельфы. Выпучив глаза, раздувая щеки тот рассказал ему о пифии, о расщелине в скале, о тумане, поднимавшемся ниоткуда, о тьме посреди ясного дня. Да и в Аркадии имелось Килленское святилище, состязаться с прорицателями которого Калхасу даже не пришло бы в голову.

Подобно всем аркадянам он был вполне доволен своей жизнью и только недавно стал раздумывать над ней. Лет двадцать пять назад его подкинули к дверям дома Тимомаха, человека, владевшего самыми большими стадами в долинах южнее Маронеи Аркадской. С тех пор Калхас жил в этом доме то ли на положении слуги, то ли как дальний родственник — пас овец, собирал хворост, стриг шерсть; чем еще он мог заниматься в Аркадии? Часто его брали в Маронею: выученный Тимомахом грамоте, он выполнял роль приказчика, следящего за привезенным товаром, пока сам глава семьи вместе с другими гражданами полиса голосил на агоре за Македонца, или за афинян, или по поводу какого-нибудь налога.