— И, значит, у тебя есть возможность сравнивать, как было раньше и теперь.

— Она умерла.

— Прости, я не нарочно.

— Понимаю…

— Так вышло…

— Давай налью.

— Налей.

— Тебя надо женить, и как можно…

— Вот и мама так все время говорила.

— Надо. Сгоришь в одиночестве.

— А если попадется сквер-рная, злая? Как тогда? — вяло

отшучивался я.

— Все может быть, все…

Мы закурили с ним. Я никогда не курю. Но теперь взял у него протянутую машинально сигарету и задымил просто так, за компанию. Два мужика — чего ж не подымить.

— Я тебе скажу, как это бывает… — затягиваясь, начал он. — Моя, вот, брала у меня все деньги… как жены берут… Не потому, что жадная была… нет… А я как-то не умел удерживать их… То куплю ерунду какую-нибудь или потеряю… Не умел, как она говорит, ни хранить, ни тратить… Она стала прятать их вот в этот ящик, — он показал на письменный стол. — Я знал, где они лежат… Смеялись мы. Там и замка-то нет… Но каждое утро, давая мне что-нибудь на день, она говорила: «Ну-ка, ну-ка выйди, голубчик, на кухню, отвернись, хитрюга, тебе только покажи…» Смешно, правда?

— Нет.

— Больше никто ничего не прячет, а я…

— Ты прости, я ведь не нарочно.

Машинально я вдохнул дым, захрипел, а голос у меня и без того был ватный.

Он кивнул — «ничего, ладно уж». Я подвинул к нему пепельницу.

— Тебе нужен близкий кто-нибудь, — сказал он, стряхивая пепел. — Так нельзя. Человек не может ни о ком не заботиться… Почему ты не взял маму в свою квартиру?

Внимательные глаза были у него, такие же, как в моем сне. — Она сама не хотела, — чувствуя, что говорю шепотом, ответил я. — Живет в развалюхе почти сорок лет, а бросать не хочет… У нее там березки, мои ровесницы, большие теперь… — Я задохнулся дымом. — Она говорит, у детей своя жизнь, у нее — своя… Можно, я позвоню в больницу?