— Мне вот захотелось когда-нибудь сойти на этом перегоне, — сказал он почему-то смущенно, если не ошибаюсь. — Пойду и спрошу, почему здесь лодка… Но вы не сумели объяснить мне самое простое.

— Ничего себе простое, — возразил я.

Он опять хотел поправить очки и опять как-то неловко задел их.

— Вам не трудно водить машину? — спросил я.

— Кажется, придется бросить, ответил он. — Глаза никуда… Но я к темноте привык…

Я подумал, что лишь только такой глазастый человек мог в темноте разглядеть, как ерзает на дороге чужая машина, как трудно кому-то ехать ночью. Нам тогда повезло, не каждому такое встречается.

Еще я подумал (кажется, в первый раз), мне всегда везло на редких людей.

— Хотите, я тоже удивлю вас проницательностью? — сказал я.

— Хочу, но оставляю «тоже» на вашей совести.

— Вы писатель…

Он помолчал. Осторожно поправил очки.

— Я бы на вашем месте так не сказал.

— Почему?

— Во-первых, я ничего «литературного» не говорил. И лишь хотел сказать, что в мире неинтересное не существует. За каждым предметом, за каждым лицом — неповторимое…

— Но ваша наблюдательность?

— А писать, по-моему, это значит не только видеть все подряд. Важно видеть главное, близкое многим, а не только тебе. Когда человек этого не понимает, он, очевидно, может написать книгу, но лишь одну из тех, что скопились на земле в непроворотные, бесполезные, мертвущие горы. Писатель начинается в тот миг, когда человек знает, верит: книга до зарезу нужна всем, а не ему одному.

Он сделал рукой неопределенное движение: вот, мол, оно как, а вы говорите.

— У них тогда появляется необычное состояние. Все им кажется, не успеют они дописать книгу. И работают взахлеб, и спешат неторопливо…

Мелькали в окне темные, чужие, неприветливо-холодные северные сосны.