— А веришь, что я по жизни очень закомплексованная и нерешительная девушка?

Улыбка, подавшийся ей навстречу, беззвучно засмеялся — в полумраке блеснули белые ровные зубы:

— Что девушка — верю!

Кошка перехватила взгляд Арнольда на их сцепленные руки и внутренне ощетинилась — пьяный Арнольд начинал язвить все, на чем фокусировался его взгляд. Но Арнольд, на удивление, промолчал. Выступил обнявший Кошку за плечи Мик:

— Ох, народ, за что же я вас так люблю? Ведь я же вижу в всего несколько раз в году!

— За то и любишь, — сказала Кошка.

И вот они лежали мордой в землю — кто молча, кто вполне внятно матерясь — попасть на "сковородку" после хорошего получасового броска безо всяких происшествий по "надежной" улыбкинской карте…

Кошка лежала там, где ее застал возглас Улыбки — спрятав под себя руки, натянув на голову воротник куртки и одним глазом поглядывая на братьев-сталкеров. Шустрик вертелся, действительно как уж на сковородке, непрерывно ругая Мика, так их уевшего, и время от времени зверски шипел на пытавшегося поднять голову Лоха. Арнольд лежал молча и монументально. Улыбку, упавшего первым, не было видно из-за его мерно дышащей груди… Могло быть и хуже — в конце концов, лежишь на сухой земле, на листьях, черт подери, опять яичники застудишь… И ради того, чтобы полежать мордой в землю на заброшенном комбинате в окружении здоровенных придурков, платишь такие деньги, кидаешь дитя родное, едешь черте куда, наплевав на работу и личную жизнь, и…

— Подъем! — сказал Улыбка, и Кошка одним прыжком оказалась на ногах.

— Все живы? — осведомился севший Арнольд Улыбка, морщась, разглядывал "сковородку" — выжженный круг травы.