Когда Мануэль велел ему взять ружье и настрелять дичи, тот, не задумываясь, потянулся за ним как человек, привыкший к охоте, но затем отказался и предложил своему приятелю заняться этим самому. Он не ударил ни одну из тысяч змей, не прихлопнул ни одну из миллиона мух, ни одного из миллиарда москитов.

Если Мануэль окликал Сеньора, что часто оказывалось необходимо при управлении каноэ, тот, словно пробуждаясь, вздрагивал, оторванный от собственных раздумий. Но затем он работал, как вол, и Мануэль чувствовал даже угрызение совести, считая, что делает меньше его. Постепенно Мануэль ощутил то напряжение, в котором находился Сеньор, жар, что жег его изнутри, неистовой силе которого, казалось, нет конца.

Годами Мануэль бродил по диким местам, и люди, которых он встречал, бывали бездушны и жестоки, подчиняясь лишь звериным инстинктам, и все зло, все самое худшее в нем, поднималось в его душе. Но рядом с этим человеком, в чьих глазах стояла печаль, Мануэль чувствовал игру прежних сил, являлись смутные тени старых воспоминаний, мучительно воскрешая погибшее добро, вызывая к жизни призраки лучшего, что в нем некогда было.

Дни проходили, Пачита делалась уже и стремительней, а ее зеленая вода начала отдавать голубизной.

- Ага! - воскликнул Мануэль. - Палькасу-то голубая. Мы приближаемся к ее устью. Слушай!

Сквозь жужжание песчаных мух возник шум, подобный бесконечному, отдаленному раскату грома. Грохот несся с порогов. Мужчины налегли на весла, с трудом продвигая каноэ вперед. Они упрямо плыли против течения, оставляя за собой нескончаемый путь, петляя по изгибам реки. Дурманящий шум ширился, и вдруг, за очередным поворотом обрушился на них теперь уж настоящим громом. Палькасу впадала здесь в большую реку, огибая скалистый остров. С одной стороны бушевал поток, который пересекал Пачиту и бился об отвесный каменный берег. С другой - по длинному скату мчалась голубовато-зеленая вода, блестевшая подобно цветному стеклу.